Большая охота

Все для охотников и про охотников

  • Яндекс.Метрика

Говорят, охотником надо родиться, намеренно постигнуть умом страсть к охоте нельзя. Что ж, возможно, так оно и есть. Но если человек вдруг почувствует становящееся все более непреодолимым желание взять в руки ружье и закатиться куда-нибудь в глушь кто знает, оживает ли в нем дремавшая врожденная страсть, или он приобретает ее заново?

Для того, чтобы осуществилось влечение, проявившееся так или иначе, необходимы соответствующие условия. Если страсть действительно сильна, человек будет искать и непременно найдет возможность создания таких условий. Или, хотя бы, чего-то напоминающего их… Рыбак, сидящий на льду бетонированной лужи у Московского Дворца школьников на Воробьевых горах, что видит он, глядя на уходящую в лунку лесу, часами ожидая, когда там, на метровой глубине, клюнет плавающий среди ржавых железяк, битых бутылок и стертых автопокрышек полуторавершковый ротан-головешка? Ему, вероятно, представляется простор большой воды, шепчущийся под ветерком тростник, рывки рыбины, в дугу сгибающей удилище… Рыбак, быть может, пережил когда-то такое, и теперь это на всю жизнь. Или просто мечтает об этом. А значит попадет на такую ловлю, это сбудется обязательно, ежели и в самом деле охота пуще неволи.

Видел однажды в Питере, как девочка не могла стащить с мертвой стойки своего красного сеттера, дрожащего от возбуждения, вперившего горящий взгляд в беспечно прыгавшего, поклевывавшего хлебные крошки с плит возле Казанского собора воробушка, не подозревавшего, какую бурю страстей вызвал он в сердце красавца-ирландца. Наверное, инстинкт охотника не мог, не имел другой возможности заявить о себе. А неподалеку возле читавшего на скамье хозяина сидел доберман-пинчер и удивленно-холодно наблюдал эту сцену. Очевидно было, что одна собака чувствует волнение другой, но никак не может понять, чем же, собственно, оно вызвано? Может быть, действительно, охотником нужно родиться?

Не так давно, в прошлом веке, да и в начале нашего столетия, под словом охота понималось всякое страстное влечение души к занятию, с основной профессией обычно не связанному, именуемому ныне нелепым словцом хобби: были любители рысистого бега, господа конские охотники, были охотники пения канареек, перепелиного боя, соловьиных трелей… Бесстрастные люди часто смотрят на горячие увлечения таких охотников, как на чудачество, которое вызывает лишь потерю времени и денежные затраты и, бывает, немалые! Но всегда ли с насмешкой или с осуждением? Не с затаенной ли завистью? Чем лучше живет общество, чем свободнее от материальных пут, тем больше возможностей для такого чудачества. Но любое из увлечений, в свою очередь, делает человека более свободным, более интересным его быт здесь его утешение, удовлетворение желаний, его любовь. И жизнь всего общества становится тем более разнообразной и многоцветной, чем больше в нем чудаков ведь именно, они, чудаки, украшают мир…

Я рос в семье, где все мужчины были охотниками. Меня окружали предметы охотничьего обихода: висящие под рогами красивые ружья, пахнущие старой потертой кожей патронташи и сумки, чучела зверей и птиц. Любимым занятием раннего детства было листать старинные охотничьи журналы, атласы и определители растений и животных. Я рассматривал иллюстрации в томах Брема, четвертями откладывал по краю стола истинные размеры животных, изображенных в 1.10, 1/20 от естественной величины. Разговоры об охоте, снаряжение патронов, осмотр и очистка ружей, сборы на охоту — все это чрезвычайно волновало меня, разжигало нетерпение испытать все самому, все потрогать своими руками. Мне не было шести лет, когда я получил в подарок монтекристо маленькое ружьецо с толстым граненым стволом, негромко, но верно и сильно бившее свинцовыми пульками.

Иногда взрослые брали меня на охоту, но чаще я ждал их возвращения дома. С трепетным волнением разглядывал я их трофеи, перебирал и гладил перышки птиц, мое воображение распалялось от их рассказов, запахов леса, костра, болотной тины… Я стал охотником задолго до того, как сделал свой первый выстрел. И так же естественно, как начал ходить, как научился держать в руке ложку и освоил грамоту, на тринадцатом году жизни я взял двустволку Зауэра и самостоятельно отправился на охоту. Это было более полувека назад…

Нельзя сказать, что за это время условия охоты не изменились. Как любое явление жизни, они зависят от социально-нравственной обстановки общества. Беспардонно-хищническое, откровенно потребительское отношение к природе народнохозяйственных, в первую очередь природопользовательных отраслей, привело к сильному повсеместному оскудению охотничьих угодий. Стало больше городов, обезлюдели деревни, увеличилось количество охотников-горожан охотников выходного дня, чувствующих себя в угодьях людьми временными, но никак не рачительными хозяевами. Снижение общего нравственного уровня людей (не здесь рассматривать его причины, это тема отдельного большого разговора), массовое экологическое невежество еще более усугубили осквернение природы, ухудшение жизни диких животных, в том числе и охотничьих, сокращение их численности. Это звучит, на первый взгляд, парадоксально, но при таких обстоятельствах единственным верным защитником охотничьих животных остается лишь сам охотник. Только он, бережливый, настоящий охотник заинтересован в том, чтобы сохранилась дичь, сохранилось то, что приносит ему самую большую радость охота. Поэтому и охота должна быть другой, нежели пятьдесят лет назад. Не всем старым охотникам, помнящим вольное полевение, нравится, должно быть, стрельба по квитанциям, но ничего другого предложить сейчас нельзя: охота должна быть строго регламентирована и должна производиться только по разрешениям в охотничьих хозяйствах, организованных на научной основе. Если же смотреть с этической стороны — а это главное! охота должна быть привилегией настоящих охотников, только это дает ей право на дальнейшее существование.