Большая охота

Мы отправились к лошадям, отвязали топор, развели небольшой огонек, нарубили пропасть молодой поросли из мохнатых зеленых листвянок и стали забрасывать сначала издали тела усопших. А потом, когда тела были таким образом прикрыты, мы подошли ближе и натаскали целую кучу намогильной чащи, а затем придавили ее срубленными деревцами. [...]

Боже! Что мы увидали в этой ужасной глуши, среди только что улыбавшейся природы.

На самой тропинке, между кустами распустившейся черемухи, лежали два человеческие трупа, в ужасном виде от ужасной смерти… [...]

Старик стоял как тень и только знаками показывал мне вниз под утесик, чтоб я приготовился к выстрелу. Я давно ужо озвел курок на винтовке и не мог совладать с собой, чтоб унять волнение молодой крови. Но тут, после этого жеста, меня вдруг бросило в жар, и лихорадочного состояния как не бывало. [...]

Когда мы переваливали эту возвышенность, пред нами открылась великолепная картина отдельных солнопеков, небольших ложочков, скалистых утесов, россыпей и темных северных покатостей гор.

А что, барин! Каково здесь местечко-то? сказал мне Кудрявцев, оборачиваясь на седле.

Прелесть! Я уже давно, брат, смотрю на него и любуюсь.

Гляди-ко направо-то, да и посмотри, какая там тьма, словно сукном все покрыто! Ну вот как же не жить в таком месте вороватому дикому зверю?

Да, брат, тут есть где ему погулять и спрятаться от нашего брата. Точно нарочно все сотворено для при-тулья всякого зверя…

Мы стали спускаться под небольшой хребтик, и наши седла от ослабевших подпруг съехали на шеи вспотевших лошадей. Пришлось остановиться, поправиться и подтянуть подпруги. Я закурил трубочку и, любуясь на противулежащий громадный увал, заметил, что около его вершины, у самой нагорной опушки, ходит какой-то зверь.

Смотри-ка, дедушко, это кто же на увале-то ходит? сказал я, вглядываясь и доставая свой бинокль.

А где? спросил старик, перевязывая в тороках убитого нами утром гурана (козла).

Да вон, около большой-то лесины, поправей утесика, видишь?

Ох, барин! Да ведь это изюбр, настоящие панты ходят там по солнопеку (увалу).

Ну так что же мы будем делать, дедушко? спросил я, горя нетерпением.

А что делать, надо сначала подъехать, а потом разуваться, надевать прикопотки да идти помаленьку, скрадывать, вот что.

Хорошо! Так давай, снимай поскорее сумы да и доставай прикопотки.

А вот сейчас, не торопись, дай только завязать торочину…

Мы несколько подъехали верхом, потом привязали лошадей, разулись, надели сверху мягких портянок толстые волосяные чулки (прикопотки), осмотрели винтовки и, перекрестившись, отправились скрадывать, Танкредке я пригрозил, и он улегся на мелком ягоднике, около моей лошади.

Долго мы тихо заходили по лесистой падушке, наконец поднялись на увал и, как тати, неслышно шагая между кустиками, подтянулись к самому утесику. Я выступал по следам старика и чуть слышно, осторожно, отводил ветки молодой поросли.

Тише! едва слышно шепнул мне старик и погрозил пальцем.

С вершины увала я ясно видел спрятанных нами лошадей и сидящего Танкреда, который, вероятно, заметил зверя и, должно быть, следил за всяким его шагом, а может быть, видел и нас. Мы спрятались за деревья и тихонько выглядывали из-за камней утеса. Маленький ветерок подувал по увалу прямо на нас, и до моего слуха доносились откуда-то легкие шаги изюбра и его похрупывание от срывания молодой зелени. Положение ужасное, потому что мы оба слышали близкое присутствие зверя, а увидать его не могли.

Меня ударило в дрожь от волнения, и сердце мое так сильно затекало, что темпы его ударов, при невозмутимой тишине вокруг нас, мешали мне слушать жирующего изюбра, а во рту точно засохло, и я стал силой натягивать слюну, чтоб хоть сколько-нибудь смочить свое горло.

В это время до нас донеслось почесывание зверя и стук мелких камешков, которые сыпалась с крутого увала, вероятно, от неловкого движения изюбра.

В 1858 году я управлял Верхнекарийским золотым промыслом в Нерчинском горном округе. Однажды, тихим весенним вечером я сидел в кабинете и думал, как бы сорваться дня на два или на три в любимую тайгу, чтобы позверовать и отвести охотничью душу. Промысловое дело идет хорошо, все в порядке, все служащие на своих местах и знают свои обязанности. Отчего же и не съездить? Разве что случится во время моего отъезда… вот беда! Хуже всего это тюрьма, в ней более тысячи ссыльнокаторжных! Теперь же весна, и они бегут едва ли не каждый день по нескольку человек, но ведь я тут не виноват, зто дело военного караула… [...]